ведьмынемы. отрывок из второй главы


Февраль, 21. Саут Ламбет

Мама, у меня новости!
Во-первых, мистер Р. обещал перевести меня на второй этаж, там двойные окна с жалюзи и нет сквозняков. Больше не надо будет носить с собой шарф и шерстяные носки!
Во-вторых, я починила кофейную машину и начинаю день с чашки эспрессо, как зимой, - помнишь? - когда ты приезжала, только зерна молоть приходится помельче, иначе она засоряется и ужасно клокочет. Обошлось всего в девятнадцать фунтов.
В третьих – у меня появился сосед по площадке – в той самой квартире, где жил этот ужасный латинос со своей ужасной семьей, надеюсь, этот будет вести себя потише и не станет стряпать кессадильяс всю ночь напролет. Он уже взялся за устройство: поставил нормальный звонок вместо двух голых торчащих проволочек и прикрутил на дверь латунный номер шесть - прежний номер латинос, вероятно, прихватил с собой на новую квартиру.
Я видела его мельком, этого парня, он довольно высокий, плохая обувь, ходит в длинном плаще с поясом, прямо как Хамфри Богарт в Касабланке, носит очки в тонкой металлической оправе – блестит, как золото, но, будь это золото, зачем бы ему селиться в Южном Ламбете?
Фэллоуей пэншн все-таки жуткая дыра, на лестнице вечно окурки, несмотря на громоздкие пепельницы на каждом углу, а у меня в ванной снова протекла труба и приходится то и дело ставить салатную миску. От этой австралийки с голубым перманентом не дождешься неоплаченных благодеяний, нечего и надеяться!
Да, так вот – не знаю как его зовут, надо посмотреть у консьержки в списке жильцов, но смотреть на него приятно, хотя толком поздороваться мне еще не удалось, он отвечает вежливо, но уклончиво, как-будто сквозь зубы, зато я разглядела его со спины – в глазок, пока он возился с ключом – у него сто лет не стриженные волосы пепельного цвета с изрядной проседью, одна моя знакомая убила у Тони В. целый день, чтобы добиться такого оттенка, ей это встало в сто фунтов, полагаю, никак не меньше.
Передавай папе привет и скажи, что я пришлю ему эту книжку про кактусы, как только найду время сьездить в центр и доберусь до Waterstone's.
Не простужайся, не выходи без шарфа.
Твоя Табита.




Март, 3. Саут Ламбет.


Мама, ты не поверишь, он настоящий валлиец, у него в коридоре на стене флаг с Красным драконом, называется Ddraig Goch, он родился в западном Гламоргане – прямо как Энтони Хопкинс! он пресвитерианец, разумеется, и любит лук-порей и горячие тосты с расплавленным сыром. И еще у него разные глаза – один темно-серый, другой светло-зеленый. Это так забавно!
Позавчера я пришла к нему сама, испекла печенье, сложила в корзинку и пришла вроде как по-соседски, ужасно боялась, что он будет не один, но он был один.
Он даже знал, как меня зовут! Сегодня день святого Дейвида, дорогая Табита, сказал он, открыв мне дверь, а у меня, как назло, нет ни одного нарцисса. Он открыл белое вино и принес два бокала - тоже разные, а я сказала, что не пью, тогда он взялся варить кофе, стал искать джезви побольше – у него маленький, на одну порцию - а я сказала, что у меня есть кофейная машинка, только площадку перейти, и он пошел ко мне, покорно, прямо как ребенок. Дома я отстригла желтый цветок от своей опунции и приколола к его свитеру булавкой. Помнишь, как я радовалась, что опунция наконец распустилась? Это хороший знак.
Лицо у него усталое, будто пересохшее, много мелких морщинок, особенно возле глаз, но, мама – какой же он красивый! Такой оттенок кожи я даже назвать не могу – смугло-бежевый? песочный? светлая охра? Впрочем, ты сама его скоро увидишь. Ты ведь приедешь на День матери, верно? К тому времени, я думаю, многое в моей жизни изменится.

Твоя совершенно счастливая Т.



Март, 17. Саут Ламбет.

Мамочка, приезжай скорее, мне столько нужно тебе рассказать.
Я встречу тебя на Сент-Панкрас и мы сразу пойдем в то кафе с китайскими ширмами, и выпьем чаю, и поговорим.
Его зовут Луэллин, в честь Луэллина Йорвета Великого – это, кажется, король был такой - и он рассказывал мне кучу разных старинных историй - про битву при Честере, про замок Карнарвон и про Кадваллона Долгорукого и все в таком роде – мама, чему меня учили в школе, не понимаю? – мы, англичане, понятия не имеем о многих вещах. Оказывается, валлийцы были христианами и строили монастыри, когда в Англии еще молились Одину, и они не говорили по-английски даже при Генрихе Восьмом, и еще – я не думала, что Томас Кромвель был такой негодяй.
Его так часто не бывает дома, что я привыкла прислушиваться к звукам на лестнице, и узнаю шаги, когда он еще далеко внизу, и даже звяканье его ключа, и как он дышит тяжело, у него часто бывают простуды, почти каждую неделю, и тогда он запирается у себя в квартире и пьет липовый чай с медом, и еще доминиканский ром – как можно глотать эту гадость! У него на кухне целый ящик этого рома, называется Аньехо, на той неделе он оставлял мне ключи, потому что ждал мастера – у него тоже текут трубы в ванной! – но должен был срочно уехать, и я понюхала этот ром, бррррр, мужчины совершенно не имеют вкуса к напиткам, я сбегала в лавку на Далледж стрит и купила ему две бутылки отличного бордо, по семь фунтов бутылка, в придачу мне дали плитку горького шоколада, все это я оставила на кухонном столе и сегодня, когда я увижу его снова, он наверняка станет угощать меня этим шоколадом, не имея понятия, откуда он взялся!
Он ужасно рассеянный, мама, я уже успела это понять, хотя видела его только восемь раз. Включая два раза на лестнице, мельком.
Но сегодня – день св. Патрика, и он непременно пригласит меня к себе, не может быть, чтобы не пригласил, на всякий случай я наклеила бумажный трилистник ему на дверь, прямо над дверною ручкой.
У него неуклюжие руки, невыносимый характер и несмеющаяся улыбка.
Сейчас я выкупаюсь, вымою голову и надену синее платье с кружевом по воротнику, мне кажется, ему должен нравится такой стиль – скромница из колледжа с пушистыми чистыми волосами, по крайней мере, единственную фотография, которую я видела у него в гостиной, изображает именно такую женщину, и я не стану спрашивать кто это, ни за что на свете не стану.
Да, кстати, меня перевели работать в отдел словарей, теперь у меня свой стол с ящичками и свой угол в Архивном зале, доверху заставленный полками, так что меня никто не видит.
Можно целый день вырезать бумажных ангелов и писать пасхальные открытки про запас.

Целую тебя и папу.
Т.





Апрель, 1. Саут Ламбет.


Сегодня день дурака и я чувствую себя полной дурой.
Я зашла к нему утром, хотела пригласить прогуляться до Педлерс парк и купить мороженого, дождь кончился, утро было такое светлое и прозрачное, а он не пустил меня в квартиру!
Вышел на площадку и прикрыл за собой дверь, как будто я пришла предложить ему подписку на бульварную газету или почитать вслух из книги мормонов!
Я ужасно растерялась и сказала первое, что пришло в голову – нет ли у него льда в холодильнике, Боже мой, зачем это мне мог понадобиться лед в одиннадцать утра! Просто я проглотила язык на слове мороженое, а лед остался на кончике языка.
Нет, сказал он, я не держу льда, мне и так все время холодно.
Можно подумать, я этого не знаю, в начале марта я одалживала ему свой маленький комнатный обогреватель.
Ну что ж, сказала я, стараясь не расплакаться, тогда, может, выпьем чаю?
Не могу, Табита, сказал он – каждый раз, когда он говорит Табита, я вся покрываюсь мурашками с ног до головы! – я уезжаю к морю, на Кардиган бэй, на несколько дней, если можно, я оставлю вам ключи, у меня завелись зяблики и цветок, который нужно поливать довольно часто, если вас не затруднит? ммм?
Тоже мне цветок – всего лишь азалия в фаянсовом горшке, а зяблики похожи на городских воробьев, только с белыми полосками на крыльях…но я, разумеется, взяла ключи и вечером пойду к нему с книжкой и бутербродами и стану сидеть на кухне за сосновым столом и читать, и надену его свитер, как будто мы живем вместе уже давно и я жду его возвращения с работы… а что мне остается делать?
А фотографию с женщиной я поверну лицом к стене. И не смей надо мной смеяться.

Твоя дурочка Т.





Апрель, 4. Саут Ламбет

Мам, не стоило так волноваться.
Помнишь, ты рассказывала мне про девочку, укравшую десять центов - как она размышляла: признаться ей или купить ванильного мороженного, и, в конце концов, решила позвонить маме и спросить у нее, вот и позвонила - за десять центов. Я чувствую себя этой девочкой, как ни смешно.
Написав тебе в воскресенье, я получила ответ во вторник - слишком быстро, на тебя совсем непохоже - к тому же на рождественской открытке, ты, вероятно, не нашла подходящего листка бумаги: надо все разузнать, написала ты, может статься, ты тратишь время на неправильного парня.
Но, мама, я вовсе не трачу на него время! Я хотела бы тратить на него каждую минуту - ночную и дневную, но вижу его раза два в неделю всего-навсего - когда мы сталкиваемся у почтового ящика или в прачечной, у огромной круглой пасти стиральной машины, единственной на весь дом. В апреле я стирала сразу после него и нашла оставленный в железном барабане серый шерстяной носок, не слишком-то элегантный, но без единой дырочки, я его высушила и держу у себя под подушкой, мам, я просто невыносимая дура, да?
Он такой же незаметный и немного потертый как его хозяин, и я прижимаю его к лицу, и даже пробую на вкус, пытаясь представить, что это большой палец левой ноги Луэллина - я совершенно уверена, что это левый носок - он пахнет стиральным порошком и старой шерстью.
В Архиве меня спрашивают, отчего я так похорошела, намекают на любовную связь. Мистер Р. даже остановился у моего стола с хитрой улыбкой и погладил меня по голове. Тебе к лицу быть счастливой и востребованной, маленькая Табита, сказал он…Господи, на себя бы посмотрел, чудовище в полосатом костюме, такого толстого сукна никто не носит со времен Плантагенетов.

Знали бы они, что за шесть недель я два раза прикоснулась к этому человеку и тысячу раз к его левому носку.





Апрель, 8. Саут Ламбет.


Мама, все наладилось!
Луэллин вернулся, он улыбается, он привез мне уэльский сувенир – каменную овечку, я спросила, почему она каменная, а он сказал, что камень – это лучшее, что есть в Уэльсе.
У нас есть Говорящий камень, сказал он, Танцующие камни, Бедренный камень, Воспитательный камень и даже Камень Вора на пустынном острове Мон… да чего у нас только нет!
В канун первого ноября уэлши жгут костры и бросают меченые камушки в огонь, если утром не находишь свой камушек в золе, считай, весь год пройдет даром, сказал он, а когда костер погаснет, надо кричать про черную свинью без хвоста и сразу убегать. Кто последний останется, того она заберет. Мам, он как ребенок, честное слово!
Про Камень Вора я слышала – в него превратился один парень, укравший из церкви Библию и чаши для причастия, правда, я не знала, что он называется Каррег-ы-Ллейд.
Господи, какой же невыносимо красивый язык!
Почему, почему я учила французский и латынь, ведь выбери я в колледже валлийский, могла бы говорить с Ллуэллином на его языке, я была бы единственной на всю улицу, на весь район! Ведь ему так одиноко в Ламбете, к тому же, раньше он жил какой-то другой жизнью, я это точно знаю, и теперь у него не осталось ни друзей, ни знакомых. И даже родителей, кажется, нет.
Хотела бы я знать, кого он навещал в этом поселке, забыла, как называется, какая-то ужасная приморская дыра недалеко от Свонси. Надеюсь, не ту жеманную красотку с фотографии. Нет, если бы ее, он ни за что не вспомнил бы обо мне, и не купил бы овечку, верно?
И еще вот что: он принес мне – да, да, сам постучал в мою дверь! – какой-то листок, исписанный кириллицей. Вы ведь, кажется, работаете со словарями, сказал он, улыбаясь этой своей хмурой улыбкой, от которой я готова закричать и броситься в лестничный пролет, мне нужно перевести страничку текста. С русского, мама, представляешь? Я сначала испугалась, что он переписывается с какой-нибудь славянской невестой, как тот парень из нашего колледжа, Том Стонуолл, он потом уехал с ней фиг знает куда и пропал, но все оказалось проще – его тоже кто-то попросил, и листок не имел к нему никакого отношения. Перевести я его, разумеется, не могла, отдала Брейкенриджу из нашей Конторы, он сидит на третьем этаже и у него в компьютере программа-переводчик, правда, получилось нелепо, но увлекательно, про какую-то могилу и чью-то сестру, похоже на отрывок из дешевого детектива, я такие в поезд беру читать, когда езжу к вам в Уорсал, кстати, мам, в этом месяце приехать не смогу, у меня в голове такой гул, а в душе такой беспорядок, что я ни с тобой, ни с папой видеться пока не готова.
Ллуэллин страшно обрадовался, когда я принесла ему листок, просто не знал, куда меня посадить.
Это и не удивительно, у него в гостиной вместо кресел ящики с книгами и картонные коробки со всяким нераспакованным барахлом. И один стул, я его узнала, он раньше стоял в коридоре на первом этаже, возле почтовых ящиков. Все вместе напоминает железнодорожное купе забитое военными трофеями.
Почему вы не разберете свои вещи? спросила я, знаю, что ты этого не одобришь, но я просто не смогла удержаться, к тому же мы знакомы уже тысячу лет.
Он почему-то расстроился и стал недоуменно оглядываться по сторонам, как будто видел свою гостиную впервые в жизни. Хотите, я вам помогу? спросила я, отчетливо понимая, что это уже, пожалуй, слишком. Но, мама, надо же когда-то начинать!
После майского праздника я намерена с ним обручиться, вот увидишь.
Самое позднее – к Августовскому дню.

Т.




Апрель, 13. Саут Ламбет.


Мама, все так плохо, дальше некуда.
Он снова уехал в этот никчемный городишко - и на этот раз не оставил мне ключей.
Наверное, его зяблики умерли, туда им и дорога.
Или это значит, что он намерен вернуться не один, как ты думаешь?
С какой-нибудь дочерью Риса Ддувна с серебристыми волосами и рыбьим хвостом.
Не пугайся, мам, это я читаю книжку про легенды Уэльса, просто от отчаяния, и еще – чтобы нам было о чем говорить, когда он приедет, ведь приедет же он когда-нибудь.Теперь я знаю, когда умер Каддваладр, король Гвинедда, все знаю про Волшебный народ, прочла целую главу про Мабиногион и даже выучила дурацкую песенку:
Daw C'lan-mai, daw C'lan-mai, Daw defaid ag wyn,
Daw mistar a mistres I edrych yn fwyn.
Со мной происходит что-то незнакомое, мам, вчера я просидела битых три часа в неудобном шезлонге в Гайд-парке – за это берут три фунта, между прочим! – глядя на канадских гусей, которые подплывали к самому берегу и в сумерках казались тихими и серебристо-лиловыми, хотя я знаю, что они грязного сизого цвета и противно гогочут. Рядом, на аллее, стояла бесплатная скамейка, но там все время менялись люди, а мне хотелось побыть одной, к тому же у меня была пачка крекеров и кола, а ты знаешь, как я не люблю есть на людях.
В конце концов на скамейке расположилось африканское семейство с колясками, картонными пакетами и термосами, и мне пришлось уйти. Ничего не имею против черных, но почему все они хотят жить в Лондоне?
Сегодня я пойду в Кенсингтон гарденз, посмотрю на белок.
И вот еще что - я прочитала про Бедренный камень, которым хвастался мой милый Луэллин, это всего лишь булыжник, который возвращался на свое место, куда бы его ни бросили. А Бедренным его прозвали за то, что будучи привязанным к бедру одного крестьянина, он сделал так, что бедро умерло, а камень вернулся на место. Мам, ну что это за ерунда – бедро умерло!
Чем у него забита голова?
Чем может быть забита голова у человека, который завел парочку зябликов и купил им клетку в антикварной лавке, с бронзовыми поилками и качелями из медной проволоки? Клетка дороже птичек раз в восемьсот.
Это еще ничего. Когда я видела его в последний раз, возле бакалейной лавки - не совсем случайно, скажем так - он показал мне елизаветинскую трехпенсовую монету, подаренную кем-то из друзей, и сказал, что за такую монету можно было проплыть на лодке от Уайтхолла аж до Лондонского моста, а вот от нашего Ламбета до Вестминстера ходил паром, и всадник с лошадью стоил два пенса. Представляете, сказал он, целый всадник с лошадью, деньги стоили ужасно дорого в те времена, когда английское серебро еще не поставлялось из уэльских рудников, подумать только - в карете с шестеркой лошадей можно было перебраться на север за два несчастных шиллинга!
Ума не приложу, к чему он это рассказывал.
С другой стороны, разве плохо, когда отец знает столько всего занятного и даже целые предания наизусть, это лучше, чем читать им навязшего в зубах Гарри Поттера или покупать комиксы.
Представляешь, у нас с ним будут разноглазые дети!

Целую, Т.



Апрель 19. Саут Ламбет.

Я ужасно простудилась, мам.
Мистер Р. заставил меня искать в подвале какую-то муру, а там было сыро и дуло холодом из вентиляционной дырки, я пришла домой и упала – сегодня пришлось позвонить в Архив и сказать, что не приду два дня, трубку поднял Р. и был страшно недоволен, хотя знает, что сам во всем виноват.
У меня кружилась голова и я разбила градусник на кухне. Ртутные шарики раскатились по всему полу, представляешь? Я полчаса сидела на полу и плакала от бессильной злобы. Потом замерзла, встала и собрала всю ртуть пылесосом, теперь у меня - ко всем неприятностям - отравленный пылесос, а в холодильнике только сыр и два яблока, не знаю, как я буду жить, и кто отправит тебе это письмо.
Мама, почему я всегда одна? Ведь я же красивая, правда?
В школе у меня не было подруг и я придумала себе подружку Дорис с золотыми волосами до плеч, и гуляла с ней везде и разговаривала, мы с ней так чудно друг другу подходили. Потом вы с папой спохватились и отвели меня к детскому психиатру – доктору Барбре. Доктор Барбра носила слишком узкие бархатные платья, и, когда она садилась напротив, я считала складки на ее животе, каждый раз они располагались по-разному. Видишь, я не забыла. Зря вы это.
Дорис исчезла и с тех пор никто так толком и не появился.
Зато в колледже меня считали второй по внешности, первой была Мэри Кемп, хотя у нее мать - коренастая кореянка и узкие глаза доходят до самых висков…слушай, может быть, я зря остригла волосы?
Вот поправлюсь и пойду на Шафтсбери роад, к тому парню, который сделал Донне потрясающую стрижку на Рождество, раз уж я рассталась с косами, пусть будет что-нибудь экстремальное.


Т.



Апрель, 20. Саут Ламбет.

Мам, говори что хочешь, но я позвонила Ллуэллину, выяснила его номер у консьержки, когда она пришла со счетом за телефон. Поверишь ли, он расстроился по-настоящему, Табита, сказал он, вы себя не бережете, нет ничего хуже весенней простуды!
Через полчаса он постучал в мою дверь, хорошо, что я успела припудрить нос – кончик ужасно красный! – и надеть длинный халат, тот, что Остин Рид, правда, он купальный, но в зеленую полоску, и приличные туфли, вид у меня был нелепый, но вовсе не безобразный.
Луэллин принес початую бутылку своего желтоватого рома, я даже растерялась – ведь он же знает, что я не пью. Я так растерялась, мам, что ни слова не могла сказать, когда он добавил в бутылку кипятку, усадил меня на диван, задрал халат до колен и крепко-накрепко растер мне ноги горячим ромом!
Есть ли у вас шерстяные носки? спросил он, но посмотрев на меня, махнул рукой и сам пошел в мою спальню.
Носков он не нашел, разумеется, хотя выдвинул все мои ящики с бельем - нет, это невероятно! – вернулся в гостиную, постоял немного в задумчивости, потом заглянул в ванную, снял с сушилки два махровых полотенца и обмотал мне ступни.
Он провел у меня в квартире целых сорок минут, такой красивый в своем тонком зеленом джемпере на голое тело, в домашних очках – эти совсем другие, в черной роговой оправе! - он вел себя как муж, то есть совершенно со мной не церемонясь: расхаживал по квартире, включил газовый камин, поставил возле дивана чайник с чаем, плеснул туда остатки рома, а в ответ на мой протестующий жест только сдвинул брови: Бросьте, Табита! Это необходимо!
Но самое главное – когда он собрался уходить, явилась Донна с апельсинами и приветом из Архива, она так и застыла в коридоре, когда он ей открыл, хорошо, что мне с дивана было видно, как у нее вытянулось лицо!
Она что-то у него спрашивала озабоченным голосом, нарочно, чтобы его получше разглядеть, он отвечал, а я смотрела на его стройную спину и лохматые волосы, казавшиеся светлыми в полумраке прихожей, смотрела на его спину и не могла дышать, как будто синее газовое пламя вытянуло из комнаты весь воздух.
Ты знаешь, я готова всю оставшуюся жизнь просидеть с инфлюэнцей.
Твоя дочь Табита.






Апрель, 24, Саут Ламбет.

Мам, я в растерянности и совсем перестала есть.
Вчера целый день курила оставленные тобой в китайской шкатулке сигареты, теперь у меня дерет горло и сохнет во рту.
Это ужасно, ужасно. Он совсем не то, что я думала, я вообще не знаю, что он такое.
Попытаюсь рассказать по порядку, хотя мне хочется швырнуть бумагу и ручку об стену и завопить на весь Архивный зал… ох, зря я пришла на работу, в таком состоянии лучше вообще не появляться на людях.
Так вот, получив твой лаконичный ответ, удививший даже меня, привычную к телеграфным письмам от вас с папой - ты, верно, здорово встревожилась? - я решила, что ты права и надо, наконец, определиться.
Я отпросилась в архиве и в полдень, выпив наскоро кофе в столовой, пошла в эту дешевую школу в Баттерси, я знаю, что Луэллин работает только по утрам, после обеда он всегда дома.
Я оказалась права, его машины на паркинге не было, он водит зеленый плимут с бежевыми кожаными сиденьями, остатки прежней роскоши, как говорила наша бабушка, полагаю, Л. знавал лучшие времена, с тех пор как он поселился в Фелоуэй пэншн, ему явно не по себе. Он говорит чересчур чисто и звонко, как итонский воображала, одевается как учитель латыни из Харроу, а в спальне у него груды книг на полу, испанская керамика, и галерейная бронза, неуместные на Саламанка-стрит, не спрашивай меня, откуда я это знаю, да - я была у него в спальне, и да - неоднократно.
Я поднялась на седьмой этаж и нашла их рабочую комнату, в лифте я повязала на голову старый розовый платок - голова под ним выглядела полной дешевых папильоток - и зашла к ним, не снимая темных очков, я говорила с протяжным акцентом, смахивающим на кокни, так говорит наша грозная хозяйка, мисс Фелоуэй, ее голос похож на крик австралийской цапли, его слышно еще из холла, а еще она говорит brekkie вместо breakfast, я тебе писала, помнишь?
Так вот, они пили там чай - две девушки-письмоводительницы и молодой одутловатый парень с толстой голубой жилой на лбу, парня звали мистер Уайтхарт, и выговор у него был еще почище, чем тот, которым я прикрывалась, они посмотрели на меня с интересом и дружно поставили чашки на стол, решили, что я пришла учиться вождению. Но я сделала каменное лицо, села без приглашения, закинув ногу на ногу, положила на стол визитную карточку мисс Феллоуэй, прихваченную из шкафчика консьержки, и сказала, что мне нужны сведения о моем жильце и нужны немедленно, так как у меня появились сомнения. Признаюсь тебе, в этот момент я испытала гадкое чувство реванша, я была там, где мне не положено было быть, я трогала его стол, разговаривала с его друзьями - я тогда еще не знала, что в Баттерси драйвин’скул у Луэллина не было друзей - я торопилась узнать о нем нечто захватывающее, способное дать мне ключ к этому неприступному китайскому ящику с потайной кнопкой, или хотя бы указать проклятую кнопку, утопленную в черном лаке.
И я, чорт возьми, узнала. Впору самой утопиться.
Ох, мам, пришел мистер Р. и мне придется спуститься с ним в подвал, в ненавистную Картотеку. Запечатываю, целую и отправляю.
Табита






Апрель, 27, Саут Ламбет.


Привет, мам.
Слава Богу, сегодня выходной и можно валяться на диване и грызть красный честер, запивая вином. У меня появился аппетит, я даже прогулялась в лавку за едой и журналами. Бритни С. беременна, представляешь? В ее возрасте я писала сочинения по Диккенсу и получала мармелад только по воскресеньям.
Удивительное дело, стоило мне написать тебе, или хотя бы начать письмо, как мне сразу стало спокойнее. А сегодня утром я выбросила Луэллинов носок в корзину для грязного белья. Если дальше так пойдет, я перестану заливаться крестьянским румянцем каждый раз, как прохожу мимо его раздолбаной двери. Три кошмарные недели подходят к концу, но нет худа без добра - я похудела на шесть фунтов и удосужилась сходить к дантисту, чтобы выбелить зубы. Сто сорок фунтов, включая какую-то хитрую пасту в подарок.
Итак, возвращаясь к четвергу - помнишь ту старую песенку про четверговую девочку? - несмотря на капроновый платок и очки, я заинтересовала мистера Белое Сердце и он провел меня в свой кабинет - этот хлипкий даблингтонский выскочка и есть начальник Луэллина! - и даже напоил дешевым чаем, он держит его в жестяной коробочке из-под жасминового Липтона.
У нас проблемы с Лу, сказал он - мама, они зовут его Лу! и он это позволяет! - с ним довольно непросто иметь дело, хотя все мы знаем о его трудностях , и разумеется сочувствуем. У него умер отец в Уэльсе, при совершенно чудовищных обстоятельствах, об этом писали в газетах, ну то есть не то чтобы писали, но мне рассказал знакомый журналист из Sun - они были в ссоре и Луэллин не показывался в отцовском доме несколько лет, даже на письма не отвечал, ужасный, ужасный характер!
К тому же, сказал Белое Сердце, сочувственно морщась, у него до сих пор неполадки с головой после той истории…какой истории, спросила я, представив себе похищение из сераля или бегство с чужой невестой, как в том фильме с Хью Грантом, но мама, лучше бы я не спрашивала – оказалось, Луэллина выгнали из полиции за то, что он убил человека.
Мало того, что он бывший полицейский, а вовсе не профессор из Харроу, знававший лучшие времена, он еще и убийца. Инспектор по вождению, чудом не севший в Холлоуэй или Белмарш. Разумеется, это был несчастный случай: его группа получила задание арестовать какого-то типа в приморском городке, названия Белое Сердце так и не вспомнил. А тип спрятался в сельской амбулатории, над аптекой, у них были точные сведения и они окружили дом, и тот парень начал стрелять из окна, знаешь, такие круглые окошки под крышей, и Луэллин выстрелил два раза, и попал в местного доктора, про доктора никто не знал, а он был заложником и тот тип его вытолкнул на крыльцо, вместо себя, и доктор умер.
После этой истории Луэллин как будто помешался, сказал Белое Сердце со скучающим видом, то есть, не то чтобы совсем, но временами на него находит. Его лечили месяца три и уволили из отдела убийств без права работать в полиции, а в Баттерси скул он работает половину дня и зарабатывает жалкие пенсы, потому что ходит на всякие беседы с врачом и пьет таблетки…мама, я чуть не вышла замуж за бывшего констебля - убийцу и сумасшедшего!
Короче говоря, к майским праздникам я приеду в Уорсал, и расскажу все в подробностях.
Мистер Р. отпускает меня на четыре дня вместо трех. Кстати, он не такой уж противный с этими глянцевыми черными волосами, и будет даже симпатичным, если научится стряхивать перхоть с пиджака.
Донна передает вам с папой привет. У нее помолвка в середине мая, ланч в Mayflower, но для узкого круга. А меня пригласили на чай – только для девочек из Архива, за день до того – но я не обижаюсь, будет повод обновить ваш подарок, а то в наше время совершенно некуда носить жемчуг, правда же, мам?

Табита